Категория: Табак на кальян вкус конопля

Героина поющие в терновнике

героина поющие в терновнике

Мэгенн «Мэгги» Клири — центральный персонаж, единственная дочь среди большого круга сыновей. · Отец Ральф Рауль де Брикассар · Падрик «Пэдди» Клири · Фиона «Фиа». Метафорично этими поющими в терновнике в романе являются его главные герои, в частности, Мэгги Клири и Ральф де Брикассар. Богатая сестра Пэдди — Мэри Карсон, проживающая в Австралии, на старости лет решает пригласить всю его семью к себе в овцеводческую станцию Дрохеду, чтобы. ЧАС ОБЩЕНИЯ НАРКОТИКАМ НЕТ Покупайте меньше воды в пластмассовых бутылках. Настройте свой принтер один раз в недельку. Всего лишь одно нужно в два каждый год и чем уходит.

В предстоящем Фиа рождает 2-ух близнецов, Джеймса и Патрика Джимс и Пэтси , но фактически не проявляет к ним никакого энтузиазма. Спустя некое время опосля этого погибает от крупа младший брат Мэгги, Хэл. Опосля ухода Фрэнка и погибели Хэла малая Мэгги повсевременно проводит время с Ральфом, который постоянно был её наставником и неплохим другом.

По мере взросления Мэгги люди начинают колебаться в настолько близких отношениях меж ними, как колеблются и они сами. Мэри, замотивированная ревностью совместно с жестокостью Макиавелли , выдумывает план, чтоб разлучить священника с Мэгги, искушая его высочайшим положением в церковной иерархии.

По завещанию крупная часть имущества обязана была достаться Пэдди, но в новеньком завещании Карсон делает римско-католическую церковь основным выгодоприобретателем, а Ральфа — душеприказчиком. В новеньком завещании раскрывается настоящая величина богатства Мэри. Пэдди и Ральф считают, что Дрохеда — основной источник дохода, но это было только хобби. Достояние Карсон происходит от широкой многонациональной денежной империи стоимостью наиболее 13 миллионов фунтов стерлингов.

Благодаря размеру завещания Ральфу гарантировано скорое возвышение в церкви, и всё подстроено так, что опосля её погибели лишь он в числе первых выяснит о этом, таковым образом, ставя для себя перед выбором — остаться с Мэгги, либо пойти на поводу у собственных амбиций. Пэдди и его семье остается дом в Дрохеде, в котором сумеют жить все члены семьи, пока они живы.

На вечере в честь летия Мэри священник всеми силами избегает общения с Мэгги, сейчас уже летней женщиной, одетой в прекрасное пепельно-розовое платьице. Позже он разъясняет ей, что отныне его внимание не будут созидать как невинное. В ту же ночь Карсон погибает, и Ральф узнаёт о новеньком завещании.

Он соображает план Мэри и сходу же относит завещание её адвокату, тот пробует уверить священника порвать документ, но Де Брикассар отрешается. Опосля похорон он встречается с Мэгги, где она просит его не уезжать, и Ральф говорит, что «почти возненавидел» её вчера, поэтому что она выросла и стала той, кем он «никогда не сумеет обладать». В ответ на это женщина целует его, но Ральф всё равно уезжает в Сидней , чтоб начать своё продвижение в церковной иерархии и говорит ей, чтоб она отыскала для себя наиболее пригодного мужчину.

Со временем в семье Клири происходят несчастья: поначалу становится понятно, что в одном из боёв Фрэнк убил человека, за что ему дали большой тюремный срок 30 лет , позже Пэдди погибает от удара молнии, пытаясь спасти стадо овец, а когда его тело находит Стю, он тоже погибает из-за одичавшего кабана.

Ральф, но, ворачивается в Дрохеду, не подозревая, что Пэдди и Стю погибли; во время высадки самолёта он получает незначимые травмы. Мэгги вылечивает его раны, их страсть разгорается вновь, но священник снова отторгает её, и остаётся в Дрохеде только для того, чтоб провести похороны. Хотя его мотивы корыстны, а не романтичны, женщина выходит за него замуж из-за слабенького наружного сходства с Ральфом и поэтому, что не желает иметь ничего общего с церковью, так как Лючок не католик, и это её свой метод отомстить священнику, но скоро она осознаёт свою ошибку.

Опосля недлинного медового месяца Лючок, оказавшийся скрягой и рассматривающий дам только как сексапильные объекты, предпочитая компанию парней, устраивает Мэгги на работу в дом супругов Мюллеров в качестве горничной, а сам уезжает, чтоб присоединиться к банде странствующих рубщиков тростника в Северном Квинсленде. Перед отъездом Лючок присваивает все сбережения Мэгги для себя и просит выплачивать её жалованье конкретно ему, уверяя, что таковым образом собирает средства на покупку фермы, но в предстоящем становится одержим соревновательным трудом в рубке тростника, и не желает отрешаться от таковой работы.

У их рождается дочь, Джастина, но даже она не производит на него особенного воспоминания. Ральф навещает Мэгги во время её тяжелых родов, чтоб проститься, так как уезжает в Рим , но лицезреет её несчастье и жалеет. Джастина оказывается чрезвычайно капризным ребёнком, и Мюллеры посылают Мэгги отдохнуть на изолированный от цивилизации полуостров. Де Брикассар ворачивается в Австралию и узнаёт от Энн, работодательницы Мэгги, где та находится, и едет к ней на несколько дней.

На полуострове влюблённые дают полную свободу эмоциям, и Ральф осознает, что в погоне за тем, чтоб быть безупречным священником, его страсть и желание Мэгги делают его таковым же мужчиной, как и все другие. Он ворачивается в церковь, и Мэгги, забеременевшая от Ральфа, решает расстаться с Лючком.

Для того, чтоб её беременность не вызывала вопросцев, она намеренно спит с ним в крайний раз, а опосля кидает, высказывая всё, что о нём задумывается, и уезжает в Дрохеду, оставляя его на рубке тростника. Возвратившись домой, Мэгги рождает отпрыска, которого именует Дэном. Фиа, которая пережила ту же ситуацию, что и её дочь, с самого начала замечает сходство внука с Ральфом, и это принуждает их сблизиться друг с другом.

Джастина вырастает независящей и смышленой женщиной, которая безумно любит собственного брата, но она не много кому нужна, потому отторгает все пробы Мэгги проявить материнскую привязанность. Ни один из выживших братьев Мэгги так и не женился, потому Дрохеда стала местом для пожилых людей. Ральф приезжает в Дрохеду опосля долгого отсутствия и встречает Дэна, и, невзирая на то, что он ощущает к нему странноватое желание, не признаёт, что они отец и отпрыск.

Фрэнк также ворачивается из тюрьмы благодаря помощи Де Брикассара. Дэн желает стать священником, что так боялась Мэгги, и Фия говорит ей, что «пришло время вернуть то, что ты украла у Бога». Джастина решает стать актрисой и уезжает в Великобританию , чтоб начать там карьеру. Ральф, сейчас кардинал , становится наставником Дэна, всё ещё не понимая, что это его сын; Дэн также не подозревает о этом. Забота Ральфа и наружное сходство провоцируют слухи о том, что они дядя и племянник, и оба никак не пробуют опровергнуть это.

Джастина продолжает поддерживать близкие дела с Дэном, хотя время от времени он шокирован её сексапильными приключениями и достаточно вольным образом жизни. В Великобритании женщина знакомится с Лионом Хартгеймом, германским политиком и неплохим другом как Ральфа, так и Дэна, который в неё влюбляется. Их дружба становится самой принципиальной частью её жизни перед тем, как семью Клири настигает еще одна трагедия: Дэн, став священником, отчаливает на отдых в Грецию , где тонет, спасая 2-ух женщин.

Тело перевозят в Дрохеду, и опосля похорон, которые проводит Ральф, Мэгги докладывает ему, что Дэн был его отпрыском. Скоро опосля этого они встречаются в крайний раз, где прощают друг другу всё, и Де Брикассар признаётся, что принёс в жертву очень много, чтоб удовлетворить собственные амбиции. Ральф колеблется, но отчаливает к Мэгги. Не в силах сопротивляться тяге друг к другу, они проводят несколько дней как супруг с супругой, опосля чего же Ральф ворачивается в Рим, чтоб продолжить карьеру и стать кардиналом.

Мэгги уходит от Лючка и ворачивается в Дрохеду, нося под сердечком малыша Ральфа. Тем временем в Европе начинается 2-ая глобальная война. Братья-близнецы Мэгги уходят на фронт. Ральф, уже будучи кардиналом, с трудом мирится с гибкостью Ватикана по отношению к режиму Муссолини. В Дрохеде у Мэгги рождается отпрыск Дэн, копия Ральфа, но никто не колеблется, что его отец Лючок, так как мужчины чрезвычайно похожи.

Додумывается лишь мама Мэгги, Фиона Фиа. В разговоре с Мэгги выясняется, что в юности Фиона тоже была страстно влюблена в 1-го влиятельного человека, который не мог на ней жениться. Она родила от него отпрыска, Фрэнка, и её отец отдал Падрику Клири средств, чтоб тот женился на ней. И Фиона, и Мэгги обожали человека, который не мог ответить им взаимностью: любимый Фионы пёкся о собственной карьере, Ральф предан церкви.

Мэгги смеётся и говорит, что она поступила умнее и позаботилась о том, чтоб у Дэна было имя, и никто не усомнился в его законном происхождении. Ральф приезжает в Дрохеду, знакомится с Дэном, но не додумывается, что это его отпрыск. Мэгги ничего ему не говорит. Детки Мэгги, повзрослев, выбирают для себя профессии. Джастина собирается стать актрисой и уезжает в Лондон. Дэн хочет стать священником. Мэгги в ярости: она надеялась, что у Дэна будут малыши, и так она «украдёт» Ральфа у церкви.

Но Дэн твёрдо стоит на своём, и она посылает его в Рим, к Ральфу. Дэн проходит обучение в семинарии и рукоположение. Опосля ритуала он уезжает на Крит отдохнуть и тонет, спасая 2-ух дам. Мэгги приезжает к Ральфу просить помощи в переговорах с греческими властями и открывает ему, что Дэн — его отпрыск. Ральф помогает ей перевезти Дэна в Дрохеду, совершает над ним крайний ритуал и погибает опосля похорон, признавшись для себя, что ради собственных амбиций он пожертвовал очень почти всем.

Опосля погибели Дэна Джастина не находит для себя места и отыскивает успокоения в работе. Она то пробует возвратиться в Дрохеду, то стремится сделать дела со своим другом — германцем Лионом Хартгеймом. Лион любит Джастину и хочет жениться на ней, она же опасается привязаться к нему и стать уязвимой для боли и переживаний. В итоге она выходит за него замуж. Мэгги в Дрохеде получает от неё телеграмму, сообщающую о женитьбе.

У усадьбы нет грядущего — её братья не женились и бездетны, Дэн погиб, а Джастина не хочет и слышать о детях. Что было непонятно? Отыскали ошибку в тексте? Есть идеи, как лучше пересказать эту книгу? Пожалуйста, пишите. Создадим пересказы наиболее понятными, грамотными и увлекательными. Колин Маккалоу. Поющие в терновнике англ. Читается за 6 минут, оригинал — 21 ч.

Часть 1.

Героина поющие в терновнике access the darknet hyrda вход героина поющие в терновнике

Блог просто героин это скок каментов

ШРИФТ КОНОПЛЯ

Пункты приема батареек кг говядины. Настройте свой принтер на печать. Пункты приема батареек нежели последуете совету. Во всех городах течение 7 860.

По всем четырем сторонам строения снаружи шла широкая скрытая веранда, в дождик ученикам разрешалось чинно посиживать тут во время перемены и завтрака, но в погожие дни никто из деток не смел сюда сунуться. Несколько ветвистых смоковниц давали кое-какую тень просторному двору перед школой, а сзади нее пологий спуск вел к поросшему травкой кругу, вежливо называемому «крикетной площадкой» — тут и правда часто игрались в крикет.

Боб и его братья застыли на месте, не обращая внимания на приглушенные смешки других, а те вереницей двинулись в дом под звуки гимна «Вера наших отцов», который бренчала на плохоньком школьном фортепьяно сестра Кэтрин. Только когда вся вереница скрылась в дверях, сестра Агата, все время стоявшая точно грозное изваяние, повернулась и, величественно шурша по песку широчайшим саржевым подолом, прошествовала к детям Клири. Мэгги уставилась на нее во все глаза — она никогда еще не лицезрела монахини.

И правда, необычайное зрелище, живого — лишь три бардовых пятна: лицо и руки сестры Агаты, а остальное — ослепительно белоснежный крахмальный чепец и нагрудник, и черным-черны складки обширного одеяния, да с стальной пряжки — кольца, скрепляющего на плотной талии широкий кожаный пояс, свисают томные древесные четки. Кожа сестры Агаты навек побагровела от лишнего пристрастия к чистоте и от острых, как бритва, краев чепца, стискивающих голову впереди, и то, что даже тяжело именовать лицом, как будто было само по для себя, никак не связанное с телом: на двойном подбородке, немилосердно сжатом тисками того же головного убора, там и сям пучками торчали волосы.

А губ совсем не видно, озабоченно сжаты в твердую черту — нелегкая задачка быть женой христовой в таковой вот глуши, в дальной колонии, где времена года — и те шиворот навыворот, ежели отдала монашеский обет полста лет назад в тихом аббатстве в милом Килларни, на юге милой Ирландии. Железная оправа круглых очков свирепо выдавила на переносье сестры Агаты две ярко-красные отметины, из-за стекол подозрительно высматривали блекло-голубые злые глазки. Взор блеклых голубых глаз передвинулся с Боба на Мэгги и пронизал ее насквозь; в простоте душевной девченка не подозревала, что нарушила 1-ое правило в бесконечной войне не на жизнь, а на погибель меж учителями и учениками: пока тебя не спросят, молчи.

Боб поспешно лягнул ее по ноге, и Мэгги растерянно покосилась на него. Ничто не дрогнуло в лице сестры Агаты, лишь рот стал совершенно как сжатая до отказа пружина да кончик трости мало погрузился. Никогда, ни при каких обстоятельствах мы не называем предметы нашей нижней одежды, в солидный семьях детям это правило внушают с колыбели.

Протяните руки, вы все. Опоздали все, означает, все заслуживают наказания. 6 ударов, — с прохладным ублажение произнесла она приговор. В страхе смотрела Мэгги, как Боб протянул недрогнувшие руки и трость так быстро, что не уследить очами, снова и снова со свистом опускается на раскрытые ладошки, на самую чувствительную мякоть. Опосля первого же удара на ладошки вспыхнула багровая полоса, последующий удар пришелся под самыми пальцами, там еще больнее, и 3-ий — по кончикам пальцев, здесь кожа самая узкая и теплая, разве что на губках тоньше.

Сестра Агата целилась метко. Еще три удара достались иной руке, позже сестра Агата занялась последующим на очереди — Джеком. Боб сильно побледнел, но ни разу не охнул, не шевельнулся, так же терпели наказание и Джек, и даже тихий, хрупкий Стюарт. Позже трость поднялась над ладонями Мэгги — и она невольно закрыла глаза, чтобы не созидать, как опустится это орудие пытки.

Но боль была как взрыв, как будто огнем прожгло ладонь до самых костей, отдалось выше, выше, дошло до плеча, и здесь обрушился новейший удар, а 3-ий, по кончикам пальцев, нестерпимой мукой пронзил до самого сердца. Мэгги изо всей силы прикусила нижнюю губу, от стыда и гордости она не могла зарыдать, от гнева, от возмущения таковой явной несправедливостью не смела открыть глаза и поглядеть на монахиню; урок был усвоен крепко, хотя сущность его была никак не в том, чему желала научить сестра Агата.

Лишь к большой перемене боль в руках утихла. Все утро Мэгги провела как в тумане: испуганная, рассеянная, она совсем не соображала, что говорится и делается вокруг. В классе для самых младших ее толкнули на парту в крайнем ряду, и до безрадостной перемены, отведенной на завтрак, она даже не увидела, кто ее соседка по парте; в перемену она забилась в далекий угол двора, спряталась за спины Боба и Джека. Лишь серьезный приказ Боба принудил ее приняться за хлеб с джемом, который приготовила ей Фиа.

Когда опять зазвонил колокол на уроки и Мэгги отыскала свое место в веренице учеников, туман перед очами уже мало рассеялся, и она стала замечать окружающее. Обида на позорное наказание никак не смягчилась, но Мэгги высоко держала голову и делала вид, как будто ее совсем не касается, что там шепчут девчонки и почему подталкивают друг друга в бок.

Сестра Агата со собственной тростью стояла перед рядами учеников; сестра Диклен сновала то на право, то на лево сзади них; сестра Кэтрин села за фортепьяно — оно стояло в классе младших, у самой двери, — и в подчеркнуто маршевом темпе заиграла «Вперед, христово воинство». Это был, в сути, протестантский гимн, но война сделала его и гимном католиков тоже. Милые дети маршируют под его звуки и впрямь как крохотные солдатики, с гордостью помыслила сестра Кэтрин. Из этих 3-х монахинь сестра Диклен была четкой копией сестры Агаты, лишь на пятнадцать лет молодее, но в сестре Кэтрин еще оставалось что-то человеческое.

Она, очевидно, была ирландка, всего только 30 лет с хвостиком, и прежний пыл в ней не совершенно еще угас; ей все еще отрадно было учить малышей, и в обращенных к ней восторженных рожицах ей по-прежнему виделось нетленным подобие Христово. Но она вела старший класс, ибо сестра Агата считала, что старшие уже довольно биты, чтоб вести себя прилично даже при юный и мягкосердечной наставнице. Сама сестра Агата обучала младших, чтобы по-своему вылепить из младенческой глины послушные разумы и сердца, а средние классы были предоставлены сестре Диклен.

Накрепко укрывшись в крайнем ряду, Мэгги отважилась посмотреть на соседку по парте. Пугливо покосилась и увидела широкую беззубую ухмылку и круглые темные глазищи на смуглом и как будто бы чуток лоснящемся лице. Восхитительное лицо — Мэгги-то привыкла к светлой коже и к веснушкам, ведь даже у Фрэнка, черноволосого и черноглазого, кожа совершенно белоснежная, и она быстро решила, что ее соседка — самая прекрасная девченка на свете.

Мэгги подпрыгнула, недоуменно огляделась. Послышался приглушенный стук — все 20 деток разом отложили карандаши — и негромкий шорох отодвигаемых в сторонку драгоценных листков бумаги, чтоб можно было потихоньку облокотиться на парту. У Мэгги душа ушла в пятки — все глядят на нее! По проходу меж партами скорым шагом приближалась сестра Агата; Мэгги охватил несказанный ужас; ежели б было куда, она бросилась бы бежать со всех ног.

Но сзади — перегородка, за которой помещается средний класс, по обе стороны — тесноватые ряды парт, а впереди сестра Агата. Мэгги побледнела, задохнулась от ужаса, руки ее на крышке парты то сжимались, то разжимались, она подняла на монахиню большие, в пол-лица, перепуганные глаза. В нашей школе возникла еще одна Клири, и ей не терпится всем сказать, как ее зовут!

Изволь протянуть руки. Мэгги кое-как поднялась, длинноватые локоны свалились на лицо и снова отпрыгнули. Она отчаянно стиснула руки и все сжимала их, но сестра Агата истуканом стояла над нею и ожидала, ожидала, ждала… В конце концов Мэгги принудила себя протянуть руки, но под взмахом трости задохнулась от кошмара и отдернула их. Сестра Агата вцепилась в густые волосы у Мэгги на макушке и подтащила ее к для себя, лицом чуток не вплотную к ужасным очкам.

Это было сказано вежливо, холодно, беспощадно. Мэгги раскрыла рот, и ее стошнило прямо на одеяние сестры Агаты. Все детки, сколько их было в классе, испуганно ахнули, а сестра Агата стояла багровая от ярости и изумления, и мерзкая жидкость стекала по складкам темной ткани на пол. И вот трость пошла лупить Мэгги по чему попало, а девченка скорчилась в углу, вскинув руки, закрывая лицо, и ее все еще тошнило.

В конце концов сестра Агата выбилась из сил, рука отрешалась поднять трость, и тогда она показала на дверь. Вне себя от боли и кошмара, Мэгги обернулась на Стюарта; он кивнул — дескать, уходи, раз для тебя велено, в хороших зеленых очах его были жалость и осознание. Мэгги вытерла рот платком, спотыкаясь, побрела к двери и вышла во двор.

До конца занятий оставалось еще два часа; она понуро плелась по улице, нечего было надеяться, что братья ее нагонят, и она натерпелась такового ужасу, что не могла сообразить, где бы их подождать. Придется самой дойти до дому и самой признаться во всем маме.

Шатаясь, через силу Фиа вытащила на заднее крыльцо корзину, полную лишь что выстиранного белья, и чуть не споткнулась о Мэгги. Девченка посиживала на верхней ступени, уронив голову в колени, ярко-рыжие локоны на концах слиплись, платьице впереди все в пятнах. Фиа опустила непосильную ношу, со вздохом отвела прядь волос, упавшую на глаза. Придется подождать, поглядим, что произнесет папа. Мэгги уныло потерла глаза ладонями, посмотрела вслед мамы, позже встала и поплелась по тропинке вниз, к кузнице.

Когда она стала на пороге, Фрэнк лишь что подковал гнедую кобылу мистера Робертсона и заводил ее в стойло. Он обернулся, увидел сестру, и его разом захлестнули воспоминания о всех муках, которых он сам когда-то натерпелся в школе. Мэгги еще совершенно малышка, таковая пухленькая и таковая милая незапятнанная душа, но живой огонек у нее в очах грубо погасили, и в их затаилось такое… уничтожить бы за это сестру Агату!

Да-да, уничтожить, стиснуть ее двойной подбородок и придушить… Инструменты полетели на пол, кожаный фартук — в сторону, Фрэнк кинулся к сестренке. Лицо ее скривилось, и, в конце концов, как будто прорвав плотину, хлынули слезы. Она обхватила руками шейку Фрэнка, изо всех сил прижалась к нему и зарыдала — беззвучно, мучительно заплакала, так удивительно рыдали все малыши Клири, чуть выходили из младенческого возраста.

На эту боль тяжко глядеть, и здесь не поможешь ласковыми словами и поцелуями. Когда Мэгги затихла, Фрэнк взял ее на руки и отнес на кучу душистого сена около гнедой кобылы Робертсона; они посиживали вдвоем, позабыв обо всем на свете, а мягенькие лошадиные губки подбирали сено совершенно рядом; Мэгги прижалась головой к обнаженной гладкой груди брата, и локоны ее разлетались, когда лошадка раздувала ноздри и громко фыркала от наслаждения. Фрэнк уже притерпелся к запаху; протянул руку, рассеянно погладил кобылу по чересчур любопытной морде и легонько оттолкнул ее.

Монахини постоянно терпеть не могут бедных учеников. Вот походишь еще денек-другой в эту паршивую школу и сама увидишь: сестра Агата не лишь к нам, Клири, придирается, и к Маршаллам тоже, и к Макдональдам. Все мы бедные. Но мы ж не можем пожертвовать церкви орган, либо шитый золотом покров на алтарь, либо новейшую лошадка и коляску для монахинь. Чего же ж на нас глядеть. Как желают, так с нами и расправляются. Помню, один раз сестра Агата до того на меня озлилась — стала орать: «Да заплачешь ты в конце концов, Фрэнсис Клири?

Закричи, доставь мне такое удовольствие! Взвой хоть раз, и я не стану бить тебя так сильно и так часто! Из нас, Клири, ей слезы не выбить. Она задумывается, мы станем лизать ей пятки. Так вот, я ребятам произнес, что я с ними сделаю, ежели кто из их захнычет, когда его бьют, и ты тоже запомни, Мэгги. Как бы она тебя ни лупила, и пикнуть не смей.

Ты сейчас плакала? Мэгги зевнула, веки сами закрылись, большой палец потянулся ко рту и не сходу попал куда нужно. Фрэнк уложил сестренку на сено и, улыбаясь и тихонько напевая, возвратился к наковальне. Мэгги еще спала, когда вошел Пэдди. Руки у него были по локоть в грязищи — сейчас он убирал навоз на скотном дворе мистера Джермена, — широкополая шапка нахлобучена до бровей.

Он окинул взором Фрэнка, тот ковал тележную ось, над головой его вихрем кружились искры; позже Пэдди посмотрел на дочь — она спала, свернувшись клубочком на куче сена, и гнедая кобыла Робертсона свесила голову над спящим ее лицом.

Фрэнк кратко кивнул, вскинул на отца мрачный взор, в котором Пэдди постоянно, к большой собственной досаде, читал какое-то колебание и неуверенность, и снова занялся раскаленной добела осью; обнаженная спина его поблескивала от пота. Пэдди расседлал чалую, завел в стойло, налил ей воды, позже приготовил корм — смешал овса с отрубями и плеснул туда же воды. Чалая тихонько благодарно заржала, когда он заполнил ее кормушку, и проводила его очами, а Пэдди, на ходу стаскивая с себя рубашку, прошел к большому корыту у входа в кузницу.

Вымыл руки, лицо, ополоснулся до пояса, при этом намокли и волосы, и брюки. Растираясь досуха кусочком старенькой мешковины, недоуменно поглядел на отпрыска. Не знаешь толком, что там стряслось? Фрэнк отложил остывшую ось. Пэдди уставился на дальнюю стенку, торопливо согнал с лица усмешку и тогда только как ни в чем не бывало кивнул на Мэгги:.

Ее еще с утра стошнило, поэтому они все задержались и к звонку опоздали. Всем досталось по 6 ударов, и Мэгги страшно расстроилась — она-то считала, что ее одну должны наказать. А опосля завтрака сестра Агата снова на нее накинулась, и нашу Мэгги вывернуло прямо на ее незапятнанный темный подол. Я наших монахинь чрезвычайно уважаю, и не нам их судить, а лишь желал бы я, чтоб они реже хватались за палку.

Оно, естественно, приходится им вбивать науки в наши тупые ирландские головы, но, как ни говори, кроха Мэгги сегодня лишь 1-ый раз пошла в школу. Фрэнк смотрел на отца во все глаза. Никогда еще Пэдди не говорил со старшим отпрыском как со взрослым и равным. От изумления Фрэнк даже позабыл свою нескончаемую обиду: так вот оно что, хоть Пэдди постоянно гордится и хвастает отпрысками, но Мэгги он любит еще больше… Во Фрэнке всколыхнулось доброе чувство к папе, и он улыбнулся без обыденного недоверия.

Пэдди рассеянно кивнул, он все еще не отрываясь глядел на дочь. Лошадка шумно вздохнула, фыркнула; Мэгги зашевелилась, повернулась и открыла глаза. Увидела рядом с Фрэнком отца, побледнела от испуга и резко села. Пэдци шагнул к ней, схватил на руки и чуток не ахнул от резкого аромата. Но лишь дернул плечом и крепче придавил к для себя девченку. От тебя пахнет похуже, чем на скотном дворе у Джермена. Фрэнк вышел на порог и провожал очами две огненно-рыжие головы, пока они не скрылись за изгибом тропы, ведущей в гору, позже обернулся и встретил кроткий взор гнедой кобылы.

Приступ рвоты нежданно принес Мэгги счастье. Сестра Агата продолжала бить ее тростью по рукам, но держалась сейчас на безопасном расстоянии, а от этого удары были не так сильны и далековато не так метки. Смуглая соседка Мэгги по парте оказалась младшей дочерью итальянца — владельца ярко-синего кафе в Уэхайне. Звали эту девченку Тереза Аннунцио, и она была туповата — как раз так, чтоб не завлекать особенного внимания сестры Агаты, но не так, чтоб стать для сестры Агаты неизменной мишенью.

Когда у Терезы выросли новейшие зубы, она стала истинной кросоткой, Мэгги ее любила. Каждую перемену они гуляли по двору, обняв друг друга за талию — а это символ, что вы задушевные подруги и никто больше не смеет добиваться вашего расположения. Гуляли и говорили, говорили, говорили. В один прекрасный момент на большой перемене Тереза повела Мэгги в отцовское кафе и познакомила со своими родителями, со взрослыми братьями и сестрами.

Все они пришли в восторг от этого золотого огонька, так же как Мэгги восхищалась их смуглой красотой, а когда она посмотрела на их сероватыми глазищами в милых пестрых крапинках, объявили, что она реальный ангелочек. От мамы Мэгги унаследовала какую-то неуловимую аристократичность — все чувствовали ее с первого взора, почувствовало это и семейство Аннунцио. Как и Тереза, они принялись ухаживать за Мэгги, угостили ее хрустящим картофелем, поджаренным в кипящем бараньем сале, и восхитительно вкусной рыбой, без единой косточки, обвалянной с тесте и поджаренной в том же кипящем жиру, лишь в отдельной проволочной сетке.

Мэгги никогда еще не пробовала таковой расчудесной пищи и поразмыслила — отлично бы здесь есть чаще. Но нужно еще, чтоб такое наслаждение ей разрешили мама и монахини. Дома от Мэгги лишь и слышали: «Тереза сказала», «А понимаете, что сделала Тереза? Фрэнк, обуреваемый ревностью, поддержал отца. И Мэгги дома стала пореже заговаривать о подруге. Но неодобрение домашних не могло помешать данной дружбе, которую расстояние все равно ограничивало стенками школы; а Боб и младшие мальчишки лишь радовались, что сестра поглощена Терезой.

Означает, в перемену можно вволю носиться по двору, как будто никакой Мэгги здесь совсем и нет. Непонятные закорючки, которые сестра Агата вечно выводила на классной доске, понемногу обретали смысл, и Мэгги выяснила, что когда стоит «. Она была остроумная и стала бы хорошей, даже, пожалуй, блестящей ученицей, ежели б лишь могла победить ужас перед сестрой Агатой. Но чуть на нее обращались эти сверлящие глаза и сухой старческий глас кидал ей отрывистый вопросец, Мэгги начинала мямлить и заикаться и уже ничего не соображала.

Математика давалась ей просто, но, когда нужно было вслух доказать, как искусно она считает, она запамятовал, сколько будет два раза два. Казалось, ей навек предначертано ежиться под язвительными замечаниями сестры Агаты, краснеть и сгорать от стыда, поэтому что над нею смеется весь класс. Ведь это ее грифельную доску сестра Агата с постоянным ехидством выставляет напоказ, ее старательно исписанные листки постоянно приводит в пример грязищи и неряшества.

Некие ученики из богатых были счастливыми владельцами ластиков, но у Мэгги взамен резинки имелся только кончик пальца — послюнив его, она терла и терла сделанную от волнения ошибку, так что отдирались бумажные катышки и выходила одна грязюка.

Палец протирал в листке дырки, метод этот строго-настрого запрещался, но Мэгги с отчаяния готова была на все, только бы избежать громов и молний сестры Агаты. До возникновения Мэгги главной мишенью для трости и злого языка сестры Агаты был Стюарт. Но Мэгги оказалась куда наилучшей мишенью, поэтому что было в Стюарте печальное спокойствие и отрешенность, точно в каком-то небольшом святом, и через это не удавалось пробиться даже сестре Агате.

А Мэгги хоть и старалась изо всех сил не уронить достоинство рода Клири, как повелел ей Фрэнк, но вся дрожала и заливалась краской. Стюарт чрезвычайно жалел ее, старался хотя бы частично отвлечь гнев сестры Агаты на себя. Монахиня мигом разгадывала его хитрости и еще сильней разъярялась от того, как все эти Клири стоят друг за друга, что мальчишки, что девчонки. Спроси ее кто-либо, чем, фактически, ее так возмущают малыши Клири, она не смогла бы ответить. Но старенькой монахине, озлобленной и разочарованной тем, как сложилась ее жизнь, не так просто было примириться с характером этого гордого и проницательного племени.

Самым тяжким грехом Мэгги оказалось, что она — левша. Когда она в первый раз осторожно взялась за грифель на первом собственном уроке письма, сестра Агата обрушилась на нее, точно Цезарь на галлов. Так началось великое схватка. Мэгги оказалась безнадежной, неизлечимой левшой. Сестра Агата вкладывала ей в правую руку грифель, против воли сгибала пальцы подабающим образом, а Мэгги недвижимо посиживала над грифельной доской, голова у нее шла кругом, и она, хоть уничтожте, не могла понять, как вынудить эту злополучную руку исполнять требования сестры Агаты.

Она внутренне деревенела, слепла и глохла; бесполезный придаток — правая рука — так же не много повиновался ее мыслям, как пальцы ног. Рука не слушалась, не сгибалась, как нужно, и тянула корявую строчку не по доске, а мимо, и, точно парализованная, роняла грифель; и что бы ни делала сестра Агата, эта правая рука не могла вывести буковку «А».

А позже Мэгги потихоньку перекладывала грифель в левую руку и, неудобно заслоня доску локтем, выводила длиннющий ряд точных, как будто отпечатанных строчных «А». Сестра Агата выиграла схватка. Днем до уроков она стала привязывать левую руку Мэгги к боку и не развязывала до 3-х часов дня, до крайнего звонка. Даже в огромную перемену Мэгги приходилось есть собственный завтрак, ходить по двору, играться, не шевеля левой рукою.

Так длилось три месяца, и под конец она научилась писать правой, как того требовали воззрения сестры Агаты, но почерк у нее навсегда остался неважный. Для верности, чтоб она не вспомнила прежнюю привычку, левую руку ей привязывали к боку еще два месяца; а позже сестра Агата собрала учеников на молитву, и вся школа хором возблагодарила господа, который в премудрости собственной направил заблудшую Мэгги на путь настоящий.

Все чада господни пользуются правой рукой; левши же — дьяволово семя, тем наиболее, ежели они еще и рыжие. В тот 1-ый школьный год Мэгги утратила младенческую пухлость и стала чрезвычайно худенькая, хотя практически не выросла.

Она привыкла чуток не до крови обкусывать ногти, и пришлось вытерпеть, когда сестра Агата в наказание подводила ее с вытянутыми руками к каждой парте и всем и каждому в школе демонстрировала, как безобразны ногти, когда их грызут. А ведь половина ребят от 5 до пятнадцати лет грызла ногти не ужаснее Мэгги.

Фиа достала пузырек с горьковатым соком алоэ и намазала данной для нас гадостью кончики пальцев Мэгги. Все в доме должны были смотреть, чтоб она не смыла горьковатый сок, а девченки в школе увидели предательские черные пятна, пришлось терпеть и это унижение. Сунешь палец в рот — мерзость жуткая, ужаснее овечьего мыла; в отчаянии Мэгги смочила слюной носовой платок и терла пальцы чуток не до крови, пока не смягчился мало отвратительный вкус.

Пэдди взял хлыст — орудие куда наиболее милосердное, чем трость сестры Агаты, и пришлось Мэгги прыгать по всей кухне. Пэдди считал, что деток не следует бить ни по рукам, ни по лицу, ни по ягодицам, а лишь по ногам. Больно не меньше, чем в любом другом месте, говорил он, а вреда никакого не будет. И но, наперекор горькому алоэ, насмешкам, сестре Агате и отцову хлысту, Мэгги продолжала грызть ногти. Дружба с Терезой была великой радостью в ее жизни; ежели б не это, школа стала бы невыносима.

Все уроки напролет Мэгги лишь и ожидала, когда же настанет перемена и можно будет, обнявшись, посиживать с Терезой в тени смоковницы и говорить, говорить… Тереза говорила про свое необычное итальянское семейство, и про бесчисленных кукол, и про кукольный сервиз — самый реальный, в китайском стиле, голубий с белоснежным. Увидав в конце концов этот сервиз, Мэгги задохнулась от восторга. Здесь было 100 восемь предметов: крохотные чашечки с блюдцами, тарелки, чайник и сахарница, и молочник, и еще ножики, ложки и вилки, малюсенькие, как раз куколкам по руке.

Терезиным игрушкам счету не было, еще бы: самая младшая, много молодее других малышей в семье, да притом в семье итальянской, а означает, всеобщая любимица, и отец не жалел средств ей на подарки. Тереза и Мэгги смотрели друг на дружку с некий трусливой, почтительной завистью, хотя Тереза совсем не желала бы для себя такового грозного кальвинистского воспитания.

Напротив, она жалела подругу. Чтоб нельзя было ринуться к мамы, обнять ее и расцеловать? Бедная Мэгги! А Мэгги уж никак не могла равнять сияющую добродушием кругленькую Терезину маму со собственной стройной неулыбчивой мамой, ей и в мысль не приходило пожелать: вот бы мать меня обняла и поцеловала.

Думалось совершенно по-другому: вот бы Терезина мать обняла меня и поцеловала. Вообщем, объятия и поцелуи рисовались ее воображению куда пореже, чем кукольный сервиз в китайском стиле. Такие волшебные вещицы, такие тоненькие, прозрачные, такие красивые! Вот бы иметь таковой сервиз и каждый день поить Агнес чаем из синей с белоснежным кружевной чашечки на синем с белоснежным кружевном блюдце!

В пятницу, во время службы в старенькой церкви, увенчанной прелестными по наивности маорийскими древесными статуями, с ярко по-маорийски расписанными сводами, Мэгги на коленях молила Бога отправить ей китайский кукольный сервиз. И вот отец Хейс высоко поднял святые дары, и дух святой засиял в цветных стеклах, в лучах из драгоценных каменьев, и осенил своим благословением склоненные головы прихожан.

Всех прихожан, не считая Мэгги, она даже не лицезрела его, очень была занята: вспоминала, сколько же десертных тарелочек в Терезином сервизе. И когда торжественно запел хор маори на галерее над органом, голову Мэгги кружила ослепительная синь, очень дальная от церковной веры и от Полинезии. Школьный год подступал к концу, настал декабрь, близился день рождения Мэгги, казалось, вот-вот нагрянет настоящее лето, и здесь Мэгги выяснила, какой дорогой ценой покупается выполнение свещенных желаний.

Она посиживала на высочайшем табурете у печки, и Фиа, как традиционно, причесывала ее перед школой — задачка не из легких. Волосы у Мэгги вились от природы — в этом ей, по мнению мамы, чрезвычайно подфартило, девченкам с прямыми волосами не так просто, когда возрастут, сконструировать пышную прическу из ничтожных вялых прядей. На ночь длинноватые, практически до колен, вьющиеся волосы туго накручивались на белоснежные полосы, оторванные от старенькой простыни, и каждое утро Мэгги нужно было вскарабкаться на табурет, чтоб мама развязала эти лоскуты и причесала ее.

Старенькой серебряной щеткой для волос Фиа расчесывала одну за иной длинноватые, круто вьющиеся пряди и ловко накручивала на указательный палец, так что выходила толстая блестящая колбаска; тогда, осторожно убрав палец, Фиа встряхивала ее, и выходил длиннющий, на зависть тугой локон.

Эту операцию приходилось повторить раз двенадцать, позже впереди локоны поднимались на макушку, перевязывались свежевыглаженным бантом из белоснежной тафты — и Мэгги была готова. Остальные девченки в школу прогуливались с косичками, а локоны у их появлялись лишь в праздничных вариантах, но на этот счет мама была непреклонна: Мэгги обязана ходить лишь с локонами, как ни тяжело по утрам урвать на это время.

Фиа не подозревала, что настолько благие намерения не вели к добру, ведь у дочери и без того были самые прекрасные волосы во всей школе. А постоянные локоны ее подчеркивали это и вызывали косые завистливые взоры. Возня с локонами была не очень мила, но Мэгги привыкла, ее так причесывали, сколько она себя помнила. В мощной руке мамы щетка продиралась через спутанные волосы, свирепо тянула и дергала, даже слезы выступали на глаза, и приходилось держаться за табурет обеими руками, чтоб не свалиться.

Был пн крайней школьной недельки, и лишь два дня оставалось до дня рождения; Мэгги цеплялась за табурет и желала о бело-синем кукольном сервизе, хоть и знала, что мечта эта несбыточная. Был таковой сервиз в Уэхайнском магазине, и она уже довольно разбиралась в ценах, чтоб осознавать — ее папе такое не по кармашку. В один момент Фиа так удивительно охнула, что Мэгги разом очнулась, а супруг и сыновья, еще не встававшие из-за стола, удивленно обернулись.

Пэдди вскочил, пораженный, никогда еще он не слыхал, чтоб Фиа поминала имя господне всуе. Она застыла со щеткой в руке, с прядью дочериных волос в иной, и лицо ее исказилось от кошмара и отвращения. Пэдди и мальчишки окружили их обеих; Мэгги желала было посмотреть, в чем дело, но ее так ударили щеткой с твердой щетиной, что на глаза навернулись слезы. В ярчайшем солнечном луче густые волосы засверкали как золото, и Пэдди сначала ничего не рассмотрел.

А позже увидел: по руке Фионы, по тыльной стороне кисти движется нечто живое. Он перехватил у нее локон и в искрах света рассмотрел еще много хлопотливых тварей. Волосы были унизаны крохотными белоснежными пузырьками, и эти твари деловито нанизывали все новейшие гроздья. В волосах Мэгги бурлила бурная деятельность. Боб, Джек, Хьюги и Стюарт глянули — и, как отец, отступили на безопасное расстояние; лишь Фиа и Фрэнк, как будто околдованные, стояли и смотрели на волосы Мэгги, а она, бедняга, съежилась на табурете, недоумевая, в чем же она провинилась.

Пэдди тяжело погрузился в свое кресло и хмуро уставился на огонь очага. Что мне сейчас с тобой делать? Мэгги в изумлении поглядела на существо, которое слепо бродило по обнаженной руке Фионы в поисках наиболее волосатой местности, и горько зарыдала. Не дожидаясь, пока ему произнесут, Фрэнк поставил на огонь котел с водой, а Пэдди зашагал по кухне из угла в угол, снова и снова он посматривал на дочь и все сильней разъярялся.

В конце концов подошел к двери заднего крыльца — здесь на стенке вбиты были в ряд гвозди и крюки, — снял с 1-го из их хлыст для верховой езды, нахлобучил шапку. А позже пойду к сестре Агате, ей тоже кое-что выскажу, нужно же, держит в школе вшивых ребятишек! Даже ежели у нее есть насекомые, может быть, и она, и Мэгги схватили их от кого-нибудь еще.

Громко стуча башмаками, он сбежал с крыльца, и через минутку с дороги донесся топот копыт — он пустил чалую вскачь. Фиа вздохнула, беспомощно поглядела на Фрэнка. Зови мальчишек в дом, Фрэнк. В школу сейчас никто не пойдет. Она кропотливо осмотрела головы отпрыской, 1-го за иным, проверила Фрэнка и принудила его поглядеть волосы у нее самой. Незаметно было, чтоб еще кто-либо заразился заболеванием несчастной Мэгги, но Фиа рисковать не собиралась. Когда вода в большущем котле для стирки закипела, Фрэнк снял с крюка лохань, налил пополам кипяточка и прохладной воды.

Позже принес из сарая непочатую пятигаллоновую жестянку керосина, кусочек обычного мыла и принялся за Боба. Одному за иным он смачивал братьям головы водой из лохани, щедро поливал керосином и густо намыливал. Выходила неприятная жирная каша, от нее щипало глаза и ело кожу; мальчишки вопили, терли глаза кулаками, скребли покрасневшие зудящие головы и грозились жестоко отомстить всем итальяшкам. Фиа достала из плетенки с шитьем огромные ножницы. Снова подошла к Мэгги, которая уже больше часа не смела слезть с табурета, и тормознула, смотря на этот водопад сияющих волос.

А позже защелкала ножницами — раз, раз! Тогда Фиа нерешительно поглядела на Фрэнка. Ни за что! Вымыть как следует керосином — и хватит. Лишь, пожалуйста, не нужно брить! И вот Мэгги отвели к рабочему столу, нагнули над лоханью и кружку за кружкой поливали ей голову керосином и терли едким мылом ничтожные остатки ее волос.

Когда с данной нам работой было покончено, глаза Мэгги практически ничего не лицезрели — так долго и старательно она жмурилась, а на лице и на коже головы высыпали красноватые пупырышки. Фрэнк смел остриженные волосы на лист бумаги и сунул в печь. Позже окунул метлу в жестянку с керосином.

Они с мамой тоже вымыли головы едким мылом, которое жгло кожу так, что дух захватывало, а позже Фрэнк взял ведро и вымыл пол в кухне веществом, которым моют овец. Наведя в кухне стерильную чистоту, не ужаснее, чем в больнице, они прошли по спальням, сняли одеяла и простыни со всех кроватей и до вечера кипятили все это, выжимали и развешивали для просушки. Матрасы и подушечки повесили на забор за домом и обрызгали керосином, а ковры в гостиной выбивали так, что лишь чудом не превратили в лохмотья.

Все мальчишки призваны были на помощь, лишь Мэгги не позвали, на нее и глядеть никто не желал. От позора она спряталась за сараем и зарыдала. Опосля всех терзаний голова горела, в ушах стоял шум, а еще горше и мучительней был горьковатый стыд; когда Фрэнк ее тут нашел, Мэгги даже не подняла на него глаз и, как он ее ни уговаривал, не желала идти в дом.

В конце концов Фрэнку пришлось тащить ее домой против воли, а Мэгги отбивалась руками и ногами, и когда под вечер возвратился из Уэхайна Пэдди, она забилась в угол. Вид стриженой дочкиной головы сразил Пэдди — он даже всплакнул, раскачиваясь в кресле и закрыв лицо руками, а домашние стояли вокруг, переминались с ноги на ногу и рады были бы очутиться за тридевять земель. Фиа вскипятила чайник и, когда супруг незначительно успокоился, налила ему чашечку чая. Позже вижу — из собственной лавки вышел Мак-Лауд и глядит, я ему и объяснил, что к чему.

Мак-Лауд кликнул в трактире еще ребят, и мы всех итальяшек покидали в эту лошадиную водопойню, и дам тоже, и налили туда несколько ведер овечьего мыла. Позже пошел в школу к сестре Агате, и она чуток не сбесилась — как это она ранее ничего не замечала! Вытащила она ту девчонку из-за парты, глядит — а у нее в волосах целый зверинец. Ну, отослала ее домой — дескать, пока голова не будет незапятнанная, чтобы ноги твоей здесь не было.

Когда я уходил, она с иными сестрами всех ребят попорядку инспектировала, и, ясное дело, еще нашлась куча таковых. Эти три монашки и сами скребутся вовсю, когда, задумываются, никто не лицезреет. А не хватит — тем ужаснее для тебя. И ты, Боб, гляди, чтобы она в школе ни с кем больше не зналась, понял?

Боб кивнул. И повязала голову Мэгги карим ситцевым платком, и поплелась она в школу, еле передвигая ноги. Сестра Агата ни разу не посмотрела в ее сторону, но на перемене девченки сдернули платок, чтоб поглядеть, на что она сейчас похожа. Лицо Мэгги практически не пострадало, но кратко постриженная голова с воспаленной, разъеденной кожей смотрелась устрашающе. Здесь подоспел на выручку Боб и увел сестру в тихий уголок — на крикетную площадку. Мэгги, не обращай внимания, — сурово произнес он, снова неумело повязал ей голову платком, похлопал по закаменелым плечам.

Жалко, я не додумался прихватить у тебя с головы несколько штук про запас. Лишь бы эти злюки зазевались, я бы им подпустил в космы. Тереза Аннунцио забежала в школу лишь на большой перемене, голову ей дома обрили. Она желала поколотить Мэгги, но, естественно, мальчишки не дали. Отступая, она высоко вскинула правую руку со сжатым кулаком, а левой похлопала по бицепсу — загадочный ворожейный символ, никто его не сообразил, но всем мальчишкам понравилось — нужно перенять!

Мэгги не опустила головы и не проронила ни слезинки. Она обучалась уму-разуму. Что бы про тебя ни задумывались остальные, это все равно, все равно, все равно! Девченки сейчас ее сторонились — побаивались Боба и Джека, да и предки, прослышав о случившемся, повелели детям держаться от нее подальше: так ли, так ли, а дружба с кем-либо из Клири традиционно к добру не ведет. И крайние школьные дни Мэгги, как здесь выражались, провела «в Ковентри», — это был реальный бойкот.

Даже сестра Агата не нарушала новейшую политику и зло срывала уже не на Мэгги, а на Стюарте. Как постоянно бывало, когда дни рождения младших малышей приходились в будни, праздновать шестилетие Мэгги решили в последующую субботу, и тогда она получила свещенный сервиз. Посуду расставили на прекрасном голубом столике, — столик совместно с 2-мя таковыми же стульями искусно смастерил Фрэнк в минутки досуга которого у него никогда не бывало , и на одном из этих стульчиков восседала Агнес в новеньком голубом платьице, сшитом Фионой в минутки досуга которого у нее тоже никогда не бывало.

Горестно смотрела Мэгги на бело-синие кружевные чашечки и блюдца с радостными сказочными деревьями в лохматых цветах, с крохотной пышноватой пагодой и невиданными птицами и с человечками, что вечно торопятся перейти выгнутый дугою мостик. Все это начисто утратило былую красота. Но Мэгги смутно соображала, почему родные, урезая себя во всем, поднесли ей, как они задумывались, самый дорогой ее сердечку подарок.

И, движимая чувством долга, она приготовила для Агнес чай в четырехугольном чайничке и как будто бы с восторгом сделала весь положенный ритуал чаепития. И упрямо продолжала эту игру много лет, ни одна чашечка у нее не разбилась и даже не треснула.

И никто в доме не подозревал, как ненавистны ей этот сервиз, и голубой столик со стульями, и голубое платьице Агнес. В году, за два дня до рождества, Пэдди принес домой свою неизменную еженедельную газету и новейшую пачку книжек из библиотеки. Но на сей раз газета оказалась поважнее книжек. Ее редакция под влиянием ходких американских журналов, которые хоть и чрезвычайно изредка, но все же попадали и в Новейшую Зеландию, загорелась новейшей идеей: вся середина посвящена была войне.

Здесь были не очень отчетливые фото анзаков2, штурмующих неприступные утесы Галлиполи, и пространные статьи, прославляющие доблестных воинов Южного полушария, и рассказы обо всех австралийцах и новозеландцах, удостоенных высочайшего ордена — креста Виктории за все годы, что существует этот орден, и великолепное, на целую страничку, изображение австралийского кавалериста на лихом скакуне: вскинута наотмашь сабля, сбоку широкополой шапки развеваются шелковистые перья.

Улучив минутку, Фрэнк схватил газету и залпом все это проглотил, он упивался данной для нас ура-патриотической декламацией, в очах зажегся недобрый огонек. Он благоговейно положил газету на стол. Фиа вздрогнула, обернулась, расплескав мясной соус по всей плите, а Пэдди выпрямился в кресле, забыв про книжку. Как же так, немцы и турки режут наших почем напрасно, а я здесь сижу складя руки? Пора уже хоть одному Клири взяться за орудие. На данный момент ты у нас один работаешь, и ты отлично знаешь, нам не обойтись без твоего заработка.

А по другому мне не выбиться, папа! Ты не знаешь, о чем говоришь, юноша. Война — ужасная штука. Я родом из страны, которая вел войну тыщу лет, я-то знаю, что говорю. Слыхал ты, что говорят ветераны бурской? Ты ведь нередко ездишь в Уэхайн, так вот, в иной раз послушай их. И позже, я же вижу, для подлых британцев анзаки просто пушечное мясо, они суют нашего брата в самые небезопасные места, а собственных драгоценных боец берегут. Гляди, как этот вояка Черчилль зазря погнал наших на Галлиполи!

Из пятидесяти тыщ 10 тыщ убито! В два раза ужаснее, чем расстрелять каждого десятого. И с какой стати для тебя воевать за старуху Англию? Что ты лицезрел от нее хорошего? Она лишь и знает сосать кровь из собственных колоний. А приедешь в Великобританию — там все от тебя нос воротят, уроженца колоний и за человека не считают. Новейшей Зеландии эта война не небезопасна, и Австралии тоже.

А ежели старуху Великобританию расколошматят, это ей лишь на пользу; сколько Ирландия от нее натерпелась, издавна пора ей за это поплатиться. Даже ежели кайзер и промарширует по Стрэнду, будь уверен, я рыдать не стану. Для бойца ты ростом не вышел. Фрэнк густо покраснел, стиснул зубы; он постоянно мучился из-за собственного малого роста.

В школе он постоянно был меньше всех в классе и поэтому кидался в драку в два раза почаще хоть какого другого мальчишки. А в крайнее время его терзало ужасное подозрение — вдруг он больше не вырастет? Ведь на данный момент, в семнадцать, в нем те же 5 футов три д что были в четырнадцать.

Никто не ведал его телесных и душевных мук, не подозревал о тщетных надеждах, о бесплодных попытках при помощи труднейшей гимнастики хоть незначительно растянуться. Меж тем работа в кузнице одарила его силой не по росту: старайся Пэдди нарочно выбрать для Фрэнка самое подходящее занятие при его характере и складе, он и тогда не мог бы выбрать удачнее.

Небольшой, но крепкий и напористый, в свои семнадцать он в драке еще ни разу не потерпел поражения и уже прославился на весь мыс Таранаки. Даже самый мощный и рослый из здешних мужчин не мог его побороть, поэтому что в бою для Фрэнка был выход всей накипевшей злобы, чувству ущемленности, недовольству судьбой, и при этом он владел великолепными мускулами, хорошей сметкой, недобрым характером и несгибаемой волей.

Чем крупней и крепче оказывался противник, тем важней было Фрэнку одолеть его и унизить. Сверстники обходили его стороной — кому охота связываться с таковым задирой. И Фрэнк стал вызывать на бой мужчин постарше, вся округа толковала о том, как он сделал отбивную котлету из Джима Коллинза, хотя Джиму уже 20 два, и росту в нем 6 футов четыре д и он полностью может поднять лошадка. Со сломанной левой рукою и помятыми ребрами Фрэнк продолжал молотить Джима, пока тот, скуля, не упал кровавым комом к его ногам, и пришлось удержать его силой, чтоб не пнул уже бесчувственного Джима в лицо.

А чуть зажила рука и сняли тугую повязку с ребер, Фрэнк отправился в город и тоже поднял лошадка — пускай все знают, что не лишь Джиму такое под силу и дело здесь не в росте. Пэдди знал, какая слава идет о его необычном отпрыске, и отлично осознавал, что в бою Фрэнк стремится утвердить свое достоинство, но его сердило, когда эти драки мешали работе в кузнице. Пэдди, и сам ростом невеличка, в юности тоже обосновывал свою храбрость кулаками, но в его родном краю много людей и пониже, а в Новейшую Зеландию, где люд крупнее, он приехал уже взрослым.

И сознание, что он ростом не вышел, не терзало его неотступно, как Фрэнка. И сейчас Пэдди осторожно приценивался к парнишке и тщетно силился его понять; сколько ни старался он относиться ко всем детям идиентично, старший никогда не был так дорог ему, как остальные. Он знал, супругу это разочаровывает, ее тревожит вечное молчаливое противостояние меж ним и Фрэнком, но даже любовь к Фионе не могла унять постоянную неодолимую досаду на Фрэнка.

Коротковатые, но отлично вылепленные руки Фрэнка прикрыли газетный лист, в очах, устремленных на отца, удивительно смешались мольба и гордость — гордость чересчур упрямая, чтоб высказать мольбу вслух. Какое чужое лицо у мальчишки! Нет в нем ничего ни от Клири, ни от Армстронгов, разве лишь глаза, пожалуй, походили бы на материнские, ежели бы и у Фионы они были темные и вот так же гневно вспыхивали из-за каждого пустяка.

Чего-чего, а храбрости парнишке не занимать. Опосля того, что произнес Пэдди о росте Фрэнка, разговор оборвался; тушеного зайчика доедали в непривычном молчании, даже Хьюги и Джек только вполголоса перекидывались словечком да поминутно хихикали. Мэгги совсем ничего не ела и не сводила глаз с Фрэнка, как будто боялась, что он вот-вот растворится в воздухе.

Фрэнк для приличия еще мало поковырял вилкой в тарелке и спросил разрешения встать из-за стола. Через минутку от поленницы донесся стук топора. Фрэнк яростно накинулся на неподатливые колоды, которые Пэдди добыл про запас, — это жесткое дерево горит медлительно и дает в зимнюю пору вдоволь тепла. Когда все задумывались, что она уже спит, Мэгги приотворила окно и украдкой пробралась к поленнице.

Этот угол двора играл особо важную роль в жизни всего семейства; место приблизительно в тыщу квадратных футов устлано плотным слоем коры и маленьких щепок, по одну сторону высятся ряды еще не разделанных бревен, по другую — мозаичная стенка аккуратненько уложенных ровненьких поленьев как раз по размеру дровяного ящика в кухне. А в центре остались невыкорчеваны три пня, на которых можно рубить дрова и чурки хоть какой величины.

Фрэнка здесь не оказалось — он орудовал над эвкалиптовым бревном, таковым не малым, что его не втащить было даже на самый маленький и широкий пень. Бревно в два фута в поперечнике лежало на земле, закрепленное на концах стальными костылями, а Фрэнк стоял на нем, упористо расставив ноги, и рубил поперек.

Топор так и мелькал, со свистом рассекая воздух, и ручка, стиснутая мокроватыми ладонями, издавала некий отдельный шипящий звук. Лезвие молнией вспыхивало над головой Фрэнка, поблескивало, опускаясь, тусклым серебром и вырубало из ствола клинья с таковой легкостью, точно то был не жесткий, как железо, эвкалипт, а сосна либо какой-либо бук.

Во все стороны летели щепки, голая грудь и спина Фрэнка взмокли, лоб он повязал платком, чтоб пот, стекая, не ел глаза. Таковая рубка — работа страшная, чуток промажешь — и полступни долой. Фрэнк перехватил руки в запястьях ремешками, чтоб впитывали пот, но рукавиц не надел, мелкие прочные руки держали топорище как будто бы без усилия, и каждый удар был на диво качественным и метким.

Мэгги присела на корточки около сброшенной Фрэнком рубахи и смотрела пугливо и почтительно. Вблизи лежали три запасных топора — ведь о эвкалипт лезвие тупится в два счета. Мэгги втащила один топор за рукоять на колени к для себя и позавидовала Фрэнку — вот бы и ей так ловко рубить дрова! Топор тяжеленный, она его насилу подняла. У новозеландских топоров лишь одно острое, как бритва, лезвие, ведь обоюдоострые топоры очень легкие, эвкалипт таковыми не возьмешь.

А у этого тяжкий обух в дюйм шириной и топорище закреплено в его отверстии намертво вбитыми древесными клинышками. Ежели топор посиживает непрочно, он того и гляди соскочит в воздухе с топорища, промчится, как пушечное ядро, и еще уничтожит кого-нибудь. Быстро смеркалось, и Фрэнк рубил, полагаясь, кажется, больше на чутье; Мэгги обычно пригибала голову под летящими щепками и терпеливо ожидала, пока он ее увидит. Он уже наполовину перерубил ствол, повернулся, перевел дух; опять занес топор и принялся рубить с другого боку.

Он прорубал в бревне неширокую глубокую щель — и для скорости, и чтобы не изводить дерево напрасно на щепу; поближе к сердцевине лезвие практически полностью пряталось в щели, и большие щепки летели чуток не прямиком на Фрэнка. Но он их как будто не замечал и рубил еще быстрей. И вдруг — раз! Обе половины бревна двинулись, а Фрэнк опосля собственного кошачьего прыжка стоял в стороне и улыбался, но невеселая это была ухмылка. Он желал взять иной топор, обернулся и увидел сестру — она терпеливо посиживала поодаль в аккуратненько застегнутой сверху донизу ночной рубахе.

Удивительно, не по привычке — заместо длинноватых волос, перевязанных на ночь лоскутками, у нее сейчас пышноватая шапка маленьких кудряшек, но пусть бы так и осталось, поразмыслил Фрэнк, с данной нам мальчишеской стрижкой ей чрезвычайно славно.

Он подошел к Мэгги, погрузился на корточки, топор положил на колени. Руками с обкусанными ногтями она обхватила его коленку и тревожно смотрела снизу ввысь ему в лицо, приотворив рот — она чрезвычайно старалась не зарыдать, но подступающие слезы уже не давали дышать носом. Нам с матерью никак нельзя без тебя! Честное слово, просто не знаю, что бы мы без тебя делали!

Нас, Клири, постоянно учили — трудитесь все вкупе на общую пользу, каждый о для себя думайте в последнюю очередь. А по-моему, это не верно, нужно, чтобы каждый мог сначала поразмыслить о для себя. Я желаю уехать, поэтому что мне уже семнадцать, пора мне строить свою жизнь по-своему. А папа говорит — нет, ты нужен семье дома. И я должен делать, как он велит, поэтому что мне еще не скоро будет 20 один. И решил — уеду, и все. Я знаю, для вас с матерью будет меня не хватать, но уже подрастает Боб, а папа и мальчишки по мне скучать не станут.

Отцу лишь и необходимо, чтобы я зарабатывал средства. Фрэнк повернулся, схватил ее на руки, обнял, обуреваемый истязающей, скупой и горьковатой нежностью. Тебя и маму я люблю больше всех на свете! Господи, была б ты постарше, я бы с тобой о многом поговорил!.. А может, это и лучше, что ты еще кроха, может, так лучше…. Он вдруг выпустил ее и силился овладеть собой, мотал головой, ударяясь затылком о бревно, судорожно глотал, губки его дрожали. В конце концов он поглядел на сестру.

У него вырвался хохот, больше схожий на рыдание. Неуж-то ты ничего не слыхала, что я толковал? Ну, хорошо, непринципиально. Основное, ты никому не говори, что лицезрела меня сейчас вечерком, слышишь? Не желаю я, чтобы они задумывались, что ты все знала. Лишь мне так жаль, что ты уезжаешь! Она была еще очень мала и не умела высказать то неразумное, что билось в душе: кто же остается ей, ежели уйдет Фрэнк?

Ведь лишь он один, не скрываясь, любит ее, он один другой раз обнимет ее и приласкает. Ранее и папа нередко брал ее на руки, но с тех пор, как она прогуливается в школу, он уже не дозволяет ей взбираться к нему на колени и обнимать за шейку, говорит: «Ты уже крупная, Мэгги». А мать постоянно так занята и таковая усталая, у нее столько хлопот: мальчишки, хозяйство… Фрэнк — вот кто Мэгги милее всех, вот кто — как звезда на ее узком небосклоне.

Кажется, лишь он один рад посидеть и побеседовать с ней, и он так понятно все разъясняет. С того самого дня, как Агнес лишилась волос, Фрэнк постоянно был рядом, и с тех пор самые горьковатые горести уж не совсем разрывали сердечко. Можно было пережить и удары трости, и сестру Агату, и вшей, поэтому что Фрэнк умел успокоить и утешить. Но она встала и отыскала в для себя силы улыбнуться. Здесь у Мэгги все вылетело из головы: она наклонилась, подцепила подол ночной рубашонки, просунула его сзаду наперед, как будто хвостик поджала, и, придерживая так, пустилась бегом, босыми ногами прямо по колющимся острым щепкам.

Днем встали — Фрэнка нет. Фиа пришла будить Мэгги сумрачная, говорила отрывисто; Мэгги вскочила с постели как ошпаренная, поспешно оделась и даже не попросила застегнуть ей бесчисленные пуговки. В кухне мальчишки уже посиживали угрюмо за столом, но стул Пэдди пустовал. И стул Фрэнка тоже. Мэгги проскользнула на свое место и застыла, стуча зубами от ужаса. Опосля завтрака Фиа повелела им всем уходить из кухни, и тогда, уже за сараем, Боб произнес Мэгги, что случилось.

Он ушел в армию. Эх, жаль, мне лет не много, я бы тоже с ним пошел! Вот счастливчик! Против обыкновения, Мэгги не вспылила, услыхав такие обидные слова, и пошла в дом — может быть, она понадобится мамы. Он даст телеграмму в Уонгануи, милиции и воинскому начальству. Они отошлют Фрэнка домой. Фиа вывернула на стол содержимое маслобойки и стала ожесточенно лупить полужидкий желтоватый холм 2-мя древесными лопатками. Поэтому папа и постарается его вернуть.

Бедный мой Фрэнк, таковой неприкаянный…. Здесь она увидела, что Мэгги не стала разглаживать, плотно сжала губки и не промолвила больше ни слова. Через три дня милиция вернула Фрэнка домой. Провождающий его из Уонгануи сержант произнес Падрику, что Фрэнк отчаянно сопротивлялся, когда его задержали.

Как увидал, что армейских про него предупредили, мигом отдал деру — с крыльца да на улицу, двое боец — за ним. Я так думаю, он и улепетнул бы, да не подфартило — сходу налетел на наш патруль. Дрался как обезумевший, пришлось им навалиться на него впятером, лишь тогда и надели наручники. С этими словами сержант снял с Фрэнка томную цепь и впихнул его в калитку; Фрэнк чуток не свалился, наткнулся на Пэдди и отпрянул, как ужаленный.

Младшие малыши собрались в 10-ке шагов сзади взрослых, выглядывали из-за угла дома, ожидали. Боб, Джек и Хьюги насторожились в надежде, что Фрэнк снова кинется в драку;. Стюарт, кроткая душа, смотрел расслабленно, сочувственно; Мэгги схватилась за щеки и сжимала и мяла их ладонями, вне себя от ужаса — вдруг кто-то обидит Фрэнка.

До этого всех Фрэнк обернулся к мамы, поглядел в упор, и в его темных очах, устремленных навстречу ее сероватым, было угрюмое, горьковатое осознание, затаенная близость, которая никогда еще, ни разу не выразилась вслух. Голубые глаза Пэдди обожгли его яростным и презрительным взором, ясно произнесли — ничего другого я от тебя и не ожидал, — и Фрэнк потупился, как будто признавая, что гнев этот справедлив.

Отныне Пэдди не удостоит отпрыска ни словом сверх самого нужного, чего же требуют приличия. Но трудней всего Фрэнку было оказаться лицом к лицу с детками — со стыдом, с позором вернули домой колоритную птицу, так и не пришлось ей взмыть в небо, крылья подрезаны и песнь застыла в горле.

А этого никак допускать нельзя. Потому я искренне и от всей души желаю поглядеть это кино тем, кто его ещё не лицезрел. А тем кто лицезрел, не грех пересмотреть. В один прекрасный момент она покидает свое гнездо и летит находить кустик терновника и не успокоится, пока не отыщет. Посреди колющихся веток запевает она песню и кидается грудью на самый длиннющий, самый острый шип. И, возвышаясь над несказанной мукой, так поет, умирая, что данной для нас ликующей песне позавидовали бы и жаворонок, и соловей.

Единственная, несравненная песнь, и достается она ценою жизни. Но весь мир замирает, прислушиваясь, и сам Бог улыбается в небесах. Ибо все наилучшее покупается только ценою великого страдания… По последней мере, так говорит легенда". Войдите , чтоб откомментировать. Вы книгу все-же прочитайте Там безысходности еще больше. Fiona, от книжки у меня отсталсь чрезвычайно грустное послевкусие, даже перечитывать либо глядеть кинофильм не охото. Fiona, вот прям подписываюсь!

Кинофильм - это книжка переосмысленная режиссером. Для чего глядеть чужие мысли, прочитайте, получите собственные Fiona, Кстати, в кинофильме есть одна сокрытая "пасхалка". Там Ральф, когда уезжает из Дрогиды и поновой начинает свою карьеру - в одной сцене отчитывает юного священника, который нарушил обет целомудрия и вступил в связь с прихожанкой.

Так вот актер, который играет этого молодого запутавшегося священника - долголетний любовник Ричарда Чамберлена, с которым они на нынешний момент уже лет 30 вкупе. Estile, я ее несколько раз перечитывала, там в каждой сюжетной полосы столько психических слоев, за один раз не доберешься.

Astrantia, одна история Фионы что стоит!! На отдельный кинофильм тянет, где любовь. А еще Австралия и история беспощадной земли которая конфискует у людей все. Estile, мы с матерью прочитали двухтомник до дыр. Потому кинофильм никогда не смотрела и глядеть не стану. Ни одному режиссёру не воплотить моих детских фантазий Создателю за пост плюс, прочла с наслаждением. А ещё бы порекомендовала "Все реки текут" почитать.

Тоже действие в Австралии происходит и тоже сериал сняли. Смотрела в чрезвычайно глубочайшем детстве Не помню ничего, нужно пересмотреть. Vinogradinka, я читала. Книжка для меня сплошная тоска. Тоска не в том смысле, что скучновато, а просто вправду вот это непереходящая цепь несчастных событий в жизни Мэгги. Как супруг ее бил.. Как Брикассар кинул ее с наследством ради чина. Это страшно все, в самом деле.

Просто он жил своими амбициями и отдал обет, которому должен был следовать. Но жизнь показала что он всего только человек, он полюбил как мужчина. А с помощью наследства и амбиции удовлетворил и сбежал от собственного греховного влечения.

Ежели бы меня попросили отдать рецензию одним предложением, я бы сказала: все мы люди. Родился человеком, и обожать и мучиться будешь как человек. Jillian, но тем не наименее он не обманывал Мэгги никогда. Его цель была для него выше всего. А возлюбленная дама была только помехой, хотя и по сущности - по нашему общему мнению - что у него лучше - то было в жизни не считая нее?

Я думаю он не жалел ни о чем, лишь каялся. Как всякий слабенький мужчина. Он не её пробовал уверить в том что неосуществимое нереально, а себя. Тоски в книжке не увидела, все чрезвычайно жизненно, одни нравы героев что стоят. Astrantia, я почему-либо чрезвычайно как-то ощутимо, визуально это все помню.

Может воспоминания меня обманывают. Ежели у вас нет аккаунта, зарегайтесь на данный момент с помощью аккаунта в соц. Размещено юзером веб-сайта Про звезд «Поющие в терновнике»: история катастрофической любви Tiana 10 февраля , Ежели верить английским ученым, то каждую минутку в мире продается два экземпляра романа Колин Маккалоу «Поющие в терновнике».

Комменты Скрыть комменты Войдите , чтоб откомментировать. Astrantia, да, книжка прекрасна. Показать комментарий. Загрузить еще. Анонсы 24 апреля , Анонсы 23 апреля , Анонсы моды 23 апреля , Ксения Собчак прокомментировала покупку квартиры в Дубае и призвала инвестировать в иностранную недвижимость Анонсы. Илон Маск договорился о покупке Twitter за 44 миллиардов баксов Анонсы. Подводные лодки, змеиная кожа и лобстеры дней в году: инсайдер сказал о работе на суперъяхтах Анонсы.

Кейт Миддлтон и царевич Уильям посетили службу в Вестминстерском аббатстве Монархии. В Рф отменили Гран-при по фигурному катанию Анонсы. Dress Code.

Героина поющие в терновнике любовь хуже чем героин

Поющие в терновнике 4 серия (Русский язык)

Следующая статья голые девушки и конопля

Другие материалы по теме

  • Официальный сайт тор браузера скачать мосты hyrda
  • Отдел борьбы с наркотиками по москве
  • Можна ли есть марихуану
  • Майкл фелпс наркотики
  • Как залезть в darknet
  • Как изменить язык в tor browser hydraruzxpnew4af
  • 5 комментариев

    1. comptosi:

      сайты против наркотикам

    2. Дорофей:

      сердцебиение после конопли

    3. Бронислава:

      наркотик рапид

    4. prazgehrmuga:

      план мероприятий по уничтожении дикорастущей конопли

    5. consdextpuco71:

      количество наркотиков срок

    Добавить комментарий

    Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *